Новинки
 
Ближайшие планы
 
Книжная полка
Русская проза
ГУЛаг и диссиденты
Биографии и ЖЗЛ
Публицистика
Серебряный век
Зарубежная проза
Воспоминания
Литературоведение
Люди искусства
Поэзия
Сатира и юмор
Драматургия
Подарочные издания
Для детей
XIX век
 
Статьи
По литературе
ГУЛаг
Эхо войны
Гражданская война
КГБ, ФСБ, Разведка
Разное
 
Периодика
 
Другая литература
 
 
Полезные проекты
 
Наши коллеги
 
О нас
 
 
Рассылка новостей
 
Обратная связь
 
Гостевая книга
 
Форум
 
 
Полезные программы
 
Вопросы и ответы
 
Предупреждение

Поиск по сайту


Сделать стартовой
Добавить в избранное



    Источник: "Распятые", автор-составитель Захар Дичаров.
    Изд-во: Историко-мемориальная комиссия Союза писателей Санкт-Петербурга,
    Отделение издательства "Просвещение", Санкт-Петербург, 1998.
    Библиотека Александра Белоусенко - http://www.belousenko.com, 17 марта 2003.

    Евгения Яковлевна Мустангова

    (1905-1937)

      Комитет
      Государственной безопасности СССР
      Управление по Ленинградской области
      11 марта 1990 года
      № 10/28-517
      Ленинград

          Мустангова Евгения Яковлевна, 1905 года рождения, уроженка г. Днепропетровска, еврейка, гражданка СССР, беспартийная, литератор, член ССП, проживала: Ленинград, пер. Чернышев, д. 14, кв. 34.
          Арестована 29 ноября 1936 года Управлением НКВД по Ленинградской области.
          Обвинялась по ст. 17-58-8 УК РСФСР (пособничество в совершении террористического акта), 58-11 (организационная деятельность, направленная к совершению контрреволюционного преступления).
          Приговором выездной сессии Военной Коллегии Верховного суда СССР от 23 декабря 1936 года определено 10 лет тюрьмы с последующим поражением в политических правах сроком на 5 лет.
          Направлена в Белбалтлаг НКВД.
          Постановлением Особой Тройки Управления НКВД ЛО от 10 октября 1937 года определена высшая мера наказания.
          Расстреляна 4 ноября 1937 года.
          Определением Военной Коллегии Верховного суда СССР от 10 ноября 1956 года приговор Военной Коллегии Верховного суда СССР от 23 декабря 1936 года и постановление Особой Тройки Управления НКВД ЛО от 10 октября 1937 года в отношении Мустанговой Е. Я., отменены, и дело за отсутствием в ее действиях состава преступления, прекращено.
          Мустангова Е. Я. по данному делу реабилитирована.

    ...Их было двое: Евгения и Георгий. Они совместно трудились в литературе - каждый на своем поле, вместе жили, и хотя в их паспортах не стояла печать ЗАГСа, друзья знали: Мустангова и Горбачев - это одно целое. Семья. Для Жени Георгий был не только самым близким, любимым другом, но и литературным наставником. Отсвет его личности падал и на нее. Об этом хорошо знали в «органах». И значит им было «за что» арестовать и осудить эту тоненькую хрупкую женщину. И «за что» - расстрелять.
          О жизни и творчестве Георгия Горбачева мы уже писали в первом выпуске серии «Распятые» (Л., 1993, стр. 169), но тогда еще не имели документа о его судьбе. Теперь он есть, и наше знание о двух - муже и жене - репрессированных писателях пусть будет дано вместе...

          Федеральная служба безопасности
          Российской Федерации
          Центральный архив
          2 июля 1997 года
          № 10/А-3090
          Москва

          Горбачев Георгий Ефимович, 1897 года рождения, уроженец Ленинграда, член ВКП(б) с 1919 года. В 1927-1929 годах исключался за принадлежность к троцкистской оппозиции. С 1916 по начало 1918 года - меньшевик-интернационалист. В 1921-1922 годах - член Ленсовета. С 1919 по 1925 год - политработник (начальник политотдела, зам. начальника политуправления Петроградского военного округа, преподаватель). На момент ареста - главный библиотекарь Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (ныне Российской национальной библиотеки), профессор Ленинградского института философии, истории и лингвистики.
          Арестован органами НКВД СССР 10 декабря 1934 года по обвинению в принадлежности к контрреволюционной организации. В качестве обвиняемого проходит по делу «Ленинградской контрреволюционной зиновьевской группы Сафарова, Залуцкого и др.».
          Решением Особого Совещания при НКВД СССР от 16 января 1935 года приговорен к заключению в ИТЛ на 5 лет (ст. 58-11 УК РСФСР). Определением Военной Коллегии Верховного суда СССР от августа 1958 года - реабилитирован.
          Постановлением Тройки Управления НКВД по Челябинской области (ст. 58-11 УК РСФСР) от 2 сентября 1937 года (по другим данным 2 октября 1937 года) приговорен к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение 10 октября 1937 года. Реабилитирован Определением Военного Трибунала Уральского военного округа 8 июля 1958 года.

          ЕЕ ПРОЗВАЛИ «МУСТАНГОМ»

          Преамбула такова: Мустангова Е. Я. «Арестована 29 ноября 1936 года Управлением НКВД по Ленинградской области.
          Приговором выездной сессии Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 23 декабря 1936 года определено 10 лет тюрьмы с последующим поражением в политических правах сроком на 5 лет.
          Направлена в Белбалтлаг НКВД» (по материалам КГБ).
          Но если отступить от этой даты и вернуться на 31 год назад, то узнаем, что 9 января 1905 года, в день «Кровавого Воскресения» (стар, ст.) в Екатеринославе (ныне Днепропетровск) в небогатой еврейской семье (отец - Янкель Рабинович - наборщик типографии, мать - домохозяйка) родилась девочка, которую назвали Евгенией.
          Россию раздирала революция. В старинном городе на Днепре, как повсюду, взметались над толпами красные флаги, вспыхивали на улицах беспорядки, бастовали рабочие. Мать сказала о младенце: «Будет революционерка», бабушка с испугом откликнулась: «Не дай Бог!»
          Дом, населенный беднотой, двор, поросший травой, детские песенки, какие-то первые стишки, увлечение музыкой, упоение книгами... В дворянскую гимназию не принимают - процентная норма, но все же как-то удалось. А в городе бушует гражданская война, власти меняются, точно карты в руках азартных игроков: то Деникин, то банды Шкурко, то Махно и, наконец, твердо - Красная Армия. «Белогвардейцы удирали из города, к нам во двор вбежал пьяный офицер, приставил отца к стенке, направил на него револьвер. Женя подскочила, схватила офицера за ногу, он упал. Его подхватили другие офицеры, бегом, бегом утащили. Мама очень плакала, он мог убить и Женю. А она, забившись в угол, молчала. Она никогда не плакала. Мужество было присуще ей с детства» (Из воспоминаний сестры Евг. Мустанговой Анны Яковлевны Рабинович-Розиной.)
          Маленькая, невзрачная в детстве, худенькая, хрупкая с огромными глазами и копной кудрявых густых волос, смуглая от природы она была схожа с цыганкой и потому, когда ставили на гимназической сцене пушкинских «Цыган», в костюме цыганенка звонко читала:

      Цыгане шумною толпой
      По Бессарабии кочуют...

          Литература стала ее страстью. Окончилась гражданская война, Женя Рабинович поступает на литературный факультет только что открывшегося в городе Института народного образования. Но, как видно, того, что он дает, для души мало, она уезжает в Петроград и становится студенткой университета. Год 1923-й. Филологический факультет. Она слушает лекции профессора Владислава Евгеньева-Максимова, Бориса Эйхенбаума, Георгия Горбачева. Среди других ее отличает пылкая увлеченность предметом, глубоко серьезное к нему отношение. Евгеньев-Максимов, который вел семинар по Некрасову, обратил внимание на умную, образованную, прекрасно владеющую словом студентку и, когда позднее вместе с Корнеем Чуковским готовил первое советское издание сочинений Некрасова (1930), привлек ее к сотрудничеству. Ее статьи опубликованы в III и IV томах, для четвертого тома она написала статью о романе «Три страны света».
          В 1929 году в Ленинграде вышла небольшая книга «Современная русская критика» Евгении Мустанговой. Это и была она, Женя Рабинович, маленькая, привлекательная, с грациозной высокой шеей и гривой темных волнистых волос, за которую ее прозвали «Мустангом». Это слово, слегка измененное, и стало ее литературным псевдонимом «Мустангова». Но еще до этого в журналах и сборниках одна за другой появлялись ее работы. В журнале «Печать и революция» статья «Михаил Булгаков» (№ 4, 1927 г.), в книге «Голоса против» (1928) статья «Есть ли у нас критика», в «Литературной критике» (№ 4 1935 г.) «Наследство Маяковского в современной поэзии»; «О поэтических традициях» («Звезда», 1936, № 1); «Советская поэзия сегодня». («Резец» (1936, № 1). Вышедшую в 1931 году книгу Н. А. Некрасова «Стихотворения» предваряет статья Е. Мустанговой.
          Ее выступления как в печати, так и словесные, отличала горячая полемичность, непримиримость, взволнованность. Она не умела быть равнодушной к предмету обсуждения. Свои идейные позиции она формировала в полном согласии с тем, что прокламировал ВААП, членом которого являлась, а затем и группа «Литфронт».
          Еще в студенческие годы она привлекала внимание не только В. Е. Евгеньева-Максимова, но и профессора Георгия Горбачева: выступала на его семинарах с докладом о творчестве Маяковского. Впоследствии положения тогдашнего доклада развивала в статьях, в большом исследовании о поэте.
          Один из вождей ЛАППа - Георгий Горбачев сыграл в творческой, а впоследствии и в жизненной, глубоко трагической судьбе Евгении Мустанговой немалую роль.
          «Женя была очень эмоциональным человеком, жизнерадостным, чувство юмора ей никогда не изменяло. Когда она приходила к нам (мы жили тогда раздельно), то в дом врывался поток юмора, стихов (у нее была прекрасная память, стихи могла читать часами), интересной информации, смеха, шуток. В доме сразу возникала атмосфера праздника... в университете она входила в литературную группу и часто на вечерах выступала с чтением своих стихов вместе с Саяновым (тогда - Махниным), Марией Терентьевой, Г. Коротковым и другими.
          Помню, как она повела меня на вечер общества «Старый Петербург». Там выступали Анна Ахматова, Всеволод Рождественский (тогда еще в костюме моряка), Мария Комиссарова, сестры Наппельбаум и другие.
          Женя писала стихи всю жизнь, но, кроме как в университете (когда там училась), никогда их публично не читала и не печатала. Она была очень требовательна к себе, понимала и чувствовала музыку стиха, подлинную поэзию и поэтому критически оценивала свои стихи, но не могла их не писать. (При ее аресте были конфискованы несколько тетрадей с ее стихами.)» (Из воспоминаний Анны Рабинович-Розиной.)
          В 30-х годах она была уже известным литературным критиком, много публиковалась; полная энергии, динамизма руководила литературным кружком на одном из ленинградских заводов, выступала на больших вечерах, посвященных поэзии, участвовала в выездных пленумах Союза писателей. «...Я помню ее возбужденный рассказ о пленуме в Минске в 35-м году. Николай Тихонов рассказывал, что ее выступление прошло с большим успехом». (Из воспоминаний Анны Рабинович-Розиной).
          И при всем этом у нее еще хватало времени, желания, сил быть одним из литературных наставников, на чью долю выпало воспитывать, растить молодую литературную смену пролетарской литературы (пусть никто из современных читателей не улыбнется иронически: пролетарской, по существу своему выражающей современность, революцию, она и была...).
          Я познакомился с Мустанговой будучи студентом Литературного университета при Ленинградском Союзе писателей. Она руководила семинарами по критике, по поэзии, читала общие курсы советской литературы. В аудиториях (в классах одной из школ, где мы учились вечером) слушали ее многие из тех, кто впоследствии вошел в литературу: Георгий Холопов, Елена Серебровская - прозаики, Николай Кондратьев - публицист, Ада Котовщикова - детская писательница, Антонина Голубева - автор известной книги о Кирове, Бронислав Кежун, Борис Глебов - поэты, Яков Ильичев, Михаил Гатчинский - романисты... Все мы были полны энтузиазма, веры в будущее и никакие препоны не казались нам страшными. Евгению Мустангову мы - хотел бы сказать очень уважали, но это не то слово - она была не намного старше нас, мы относились к ней, как к старшей любимой сестре.
          О ней можно сказать, что она жила светло, и свет ее души передавался другим. Помню, с каким тактом, с доброй улыбкой она подвергала критическому разбору чье-либо творение. Она старалась делать это так, чтобы не только не пробуждать обиду, но, наоборот, рождать желание творить снова и снова.
          Лето 1936 года было уже неспокойным. Судебные процессы, аресты. Еще в декабре 1934 года был взят Георгий Горбачев, с которым Мустангову связывало многое - и творческие отношения, и личная симпатия. Она не верила в его виновность, ни его, ни других, схваченных eе друзей, писала в Ленинградское управление НКВД протестующие письма, заявления, в которых доказывала их честность. Она все еще верила в «святость» рыцарей Дзержинского, в их непогрешимость и справедливость.
          Летом 1936 года она заключила с журналом «Звезда» договор на серию статей о поэзии - Тихонов, Пастернак, Пушкин, и ряд других писателей, всего 6 печатных листов. Вот он лежит передо мной - ветхий, пожелтевший, с выцветшим машинописным и чернильным текстом, листы датированы 7 июня. Подписала и уехала в любимое место отдыха - Коктебель, рассчитывала там поработать. Вернулась в сентябре, но каким он оказался мрачным для нее, этот месяц: узнала о том, что арестованы самые близкие друзья: Михаил Майзель, с матерью которого она проживала вместе на Чернышевом переулке, Зелик Штейнман. Обычная веселость еще не совсем оставила ее, но уже пересиливали удрученность, депрессия.
          29 ноября пришел и ее черед.
          «Утром, после ее ареста, мне позвонил добрейший М. М. Зощенко - Женин большой друг,- пишет сестра К. Мустанговой А. Я. Розина.- Он рассказал, что накануне они вместе были в ресторане Литфонда, он провожал ее домой, хотел зайти к ней, но она сказала, что заходить не надо, т. к. каждый вечер можно ожидать гостей. Так и случилось, в 12 часов ночи гости пришли.
          В декабре 1936 года ее судила Военная Коллегия Верховного Суда. Мне об этом суде рассказывал Зелик Штейнман - единственный уцелевший из их группы. На суде он сидел рядом с Женей, она была спокойна, говорить им не дали.
          Из Соловков Женя умудрилась с оказией прислать одно письмо маме. Писала, что работает на сельскохозяйственных работах,- «теперь я надышусь воздухом вдоволь» - шутила она в письме, вспоминая, что мама всегда беспокоилась, что она много сидит дома, пишет, а не гуляет. Писала, что уверена, что скоро весь этот террор кончится, она глубоко верит в это. Писала, что здорова и умоляла не беспокоиться о ней. Большое мужество было в ней. В письме она, видимо, боялась упомянуть мое имя (вдруг оно попадет в чужие руки), но, чтоб дать знать о том, что думает обо мне, написала строки из стихотворения раннего Всеволода Рождественского, которые мы часто с нею повторяли:

      Милый, помнишь вербы
      На Страстной неделе,
      Синий Исаакий, дымный плащ Петра.
      О, какое небо -
      Там в ином апреле,
      Нам с тобой приснятся
      Эти вечера.

          Я горько плакала над этими строками (в отличие от Жени, я умела плакать). Больше известий от нее не было, а в июле 37-го арестовали и меня». (Из воспоминаний Анны Рабинович-Розиной.)
          Еще один пожелтевший документ - доверенность, которой Евгения Яковлевна Мустангова уполномачивает Рабинович Софью Моисеевну (мать), проживающую в Ленинграде по улице Бармалеева, дом 4, квартира 55, получить в издательстве часть гонорара в окончательный расчет «за книгу о Маяковском, согласно договору». Удостоверено в 8-м отделении Беломорско-Балтийского канала НКВД 28 февраля 1937 года. Предшествовало ли письмо этому документу или наоборот,- неизвестно. Где находится Евгения Мустангова в последующие годы - 1938, 1939, 1940 - неизвестно. Родные предполагают, что все там же - на Соловецких островах. Уцелевшие друзья вспоминают о ней, но глухо все вокруг, глухо...
          Меж тем, что-то как будто меняется. Проходит 18-й съезд партии, на котором во всеуслышание лицемерно заявлено о допущенных перегибах, о невинно осужденных, звучат требования привлечь виновных в незаконных действиях к ответу... Вероятно, миллионы людей вздрогнули от радости, полагая, что вот теперь-то уж все пострадавшие от произвола немедленно получат свободу; это была «игра на публику». Друзья Мустанговой, ее родные, начинают, однако, новые хлопоты. До сих пор на все их запросы ответ был один: «Осуждена на 10 лет заключения без права переписки». Но может быть - теперь...
          В Москву, в НКВД, в другие, еще более высокие инстанции идут заявления с просьбой пересмотреть дело Евгении Мустанговой. Свои подписи под этими обращениями ставят известные в стране писатели и поэты. Первое: «Никогда за все мои встречи с Евгенией Яковлевной Мустанговой я не слышал от нее ни слова недовольства, ни одного высказывания или мнения, хотя бы косвенно противоречащих политике ЦК ВКП(б), ...своих политических симпатий не сумела бы скрыть и таить про себя, при ее горячности и прямолинейности.
          Что касается одаренности Мустанговой, как литературного критика, она - вне всяких сомнений». (3 июня 1940 г. Николай Асеев.)
          Второе. «Я знаю Е. Мустангову с 1923 года, когда учился в Университете, где училась и она... Мустангова всегда производила на меня впечатление честного, искреннего советского человека... Она сможет снова работать в литературе, если дело ее будет пересмотрено. Я уверен в ее невиновности. (Ленинград. 30 апреля 1940 года. В. Саянов.)
          Третье. «Она являлась большой патриоткой советской поэзии и четыре года работала над Маяковским, в то время, когда другие критики всячески затемняли его значение и замалчивали его... ее невиновность, по-моему, несомненна. (4 мая 1940 года. Николай Тихонов.)
          Четвертое. «Мустангова... передовой и революционно настроенный, беззаветно преданный Советскому Союзу человек... Вот то, что я знаю о Жене Рабинович (Мустанговой), талантливом советском литературоведе. А зная это,- присоединяю свой голос к голосам тех товарищей, которые просят о пересмотре ее дела. (Профессор ЛГУ, доктор филологических наук В. Е. Евгеньев-Максимов. 10 мая 1940 года.)
          Если верить одному документу, то Мустанговой уже не было в живых, потому что она будто бы «умерла 7 января 1940 года в возрасте 35 лет. Причина смерти - крупозное воспаление легких, о чем в книге записей актов гражданского состояния о смерти - 1956 года ноября месяца 17 числа произведена соответствующая запись за № 31». Есть гербовая печать Управления милиции города Ленинграда, есть соответствующая запись, но ни место смерти, ни место захоронения не указаны.
          Но иначе и быть не могло. К той лжи, которую наложили на чистую жизнь неправедные судьи, наложилась еще и ложь о смерти. А истина такова:
          «Постановлением Особой Тройки Управления НКВД от 10 октября 1937 года определена высшая мера наказания.
          Расстреляна 4 ноября 1937 года».
          В ту пору, когда Николай Тихонов и другие писатели просили о пересмотре дела Евгении Мустанговой, и в тот день, когда некий зав. Московским районным ЗАГСом Ленинграда подписывал фальшивую справку, ее, Жени Рабиновича, давно уже не было в живых. Неизвестны ее последние минуты. Неизвестна могила.
          10 ноября 1956 года записано было в Москве: «Определением Военной Коллегии Верховного суда СССР... дело, за отсутствием в ее действиях состава преступления, прекращено.
          Мустангова Е. Я. по данному делу посмертно реабилитирована».
          В Союзе писателей СССР восстановлена в марте 1958 года.
          На Преображенском кладбище ей поставили памятник.

          ...Жила-была девочка, играла с другими девочками где-то, неподалеку от Днепра, смеялась, пела песенки, читала стихи. Давно жила. Более полувека прошло от той секунды, когда оборвалось ее дыхание. Одним злодейством на нашей земле тогда стало больше. А сколько их всех было - все еще не сосчитано...

          Захар Дичаров

Rambler's Top100
Дизайн и разработка © Титиевский Виталий, 2005.
MSIECP 800x600, 1024x768